О Белухе. Выдох, вдох

Странствия

О Белухе. Выдох, вдох

Невозможно остаться прежним после встречи с этой Горой. 

Грань 4. Медальон

(Эта история начинается здесь)

Иду вдоль Ак-Кемского озера похожего на нефритовую чашу, в которую налили молоко. Иду и не подозреваю, что прямо сейчас в Солнечной системе происходит яркое событие. Комета сталкивается с гигантским Юпитером и разлетается на десятки осколков. Какая связь? Да просто моя жизнь сейчас будто та комета. Взорвалась и разлетелась на части, вскрыв душу. Устроив фейерверки из глубоких переживаний. В эти дни июля 1994 года я в своем первом в жизни одиночном походе.

Первое утро на Ак-Кемском озере. Шагаю мимо железных балков, где расположились горные спасатели.  Прохожу здесь впервые, если не считать вчерашнего дождливого вечера, когда я промелькнула мимо них как тень. А кто-то уже мимолетно взглянул, потом прикурил и медленно так… недоверчиво провожает взглядом. Будто предвидит горный спасатель о тебе уже то, что ты сам еще про себя не знаешь.

Берег озера делает легкий изгиб, тропа почти касается воды. Оставляю следы на серебристой глине Ак-Кема. Неподалеку вздрагивает у берега лодка.  Медленно появляется из-за каменистой горной гряды светило. Ох и долго оно добиралось до Ак-Кемского ущелья. Очертания гор меняют резкость.  Бирюзовые тени образуют ритмичный узор. Посреди всего царит снежно-мраморная вертикальная Ак-Кемская стена. И вершины — Белуха Восточная и Белуха Западная.  Сказать, что, глядя на них захватывает дух, это не сказать ничего.  Или будут сплошные эпитеты и вздохи. Лучше просто молчать и просто смотреть.

Между утром и вечером в горах вроде не много событий. Но запомнится отчетливо почти всё. Отсвет, деталь, отражение, цветок прильнувший к камню. Вплоть до интонации или  взгляда. Дни в горах врезаются в память, как петроглифы.

 

 

Остановилась у треугольного камня неподалеку от тропы. Наблюдаю как его мягко обнимают волны похожие на шелковистые ленты. Вижу, шагает мне навстречу размашистой походкой крепкий светловолосый парень. Подходит ближе, замечаю, что он с трудом сгибает ногу. Видимо свежая травма. Мы здороваемся. В горах  с незнакомыми людьми здороваться принято. Это похоже на древний ритуал, поздоровался, значит всё, свои.

Но наше с ним «здравствуйте» сразу и без пауз переходит в разговор.  Яцек, поляк, альпинист, по-русски говорит отлично, с легким забавным акцентом. Он тут же начал рассказывать, как его приятель страшно хочет курить, а курит он только хороший табак, но сейчас все закончилось, и приятель готов на любой, но только именно табак. Яцек пробует добывать для него табак, но пока безрезультатно. Можно конечно, найти несколько сигарет вытряхнуть из них содержимое, но любитель табака сразу это распознает. И вот Яцек уже изображает как приятель в гневе бросает в него курительной трубкой. Шутка удалась. Мы начинаем смеяться, потом хохотать и с каждой секундой что-то внутри делается легким и невесомым. Ощущение что мы знакомы с раннего детства.

— Мы вчера спустились с Белухи. Я повредил колено на спуске, — Яцек сменил тему и стал серьезным. Сегодня планируем перевалить Каратюрек, а потом по реке Кучерла вниз пойдем. Я плохо сейчас хожу, хромаю. Мои товарищи говорят, давай еще день подождем, может колено чуть заживёт, но у нас есть обратный билет, ждать не можно.  А ты, вверх, вниз, куда?

— Пока не пойму, если честно. Пришла увидеть Белуху. Вот увидела. А сейчас растерялась. У меня не было четкого плана когда сюда шла. Да и подготовки тоже нет, как впрочем и нормальной снаряги. Просто иду по тропе, можно сказать, созерцаю. Хотя, это я сейчас созерцаю, вчера было не до этого. Очень трудно было. Добралась уже в сумерках до Ак — Кема, — и я начала рассказывать Яцеку события своего вчерашнего вечера. Замечаю, что он слушает вовсе не из вежливости.    (эта история здесь)

-Мне кажется, что здесь всех немного  сносит, —  делает после моего рассказа логичный вывод Яцек и показывает зачем-то в сторону озера. — Я видел вчера этого доктора, про которого ты говоришь, он к спасателям вечером заходил, спрашивал про какую-то девушку. Теперь понятно про кого он спрашивал. Видно понял, что был не прав, а признаться, что сам выгнал человека, неохота. Мы как раз у спасателей сидели, подводили итоги нашего восхождения. Не всё получилось, как планировали, но значит есть повод вернуться.  А вообще у нас отличная компания, двое моих товарищей, поляк и немец, и еще наш хороший друг Юрич, альпинист из Томска.

 

 

Слушаю Яцека и думаю, странно, незнакомые люди могут начать общаться словно старые друзья. А старые друзья могут разойтись как чужие люди. Чувствую безмятежность.  Яцек начал что-то искать у себя в нагрудных карманах куртки. Его веселые глаза сделались отрешенными: — Я сейчас понял, что хочу одну вещь тебе подарить, — он протягивает мне кулон или крестик, я не сразу поняла, что это.

Когда подарок Яцека оказался у меня в руке, я увидела небольшой медальон. Совсем юная девушка нежно прижимает к сердцу своего малыша, над ними нимб со звездами. Смотрю не отрываясь, показалось на мгновение, что мне улыбается с облаков сама Мать. Или Гора наполнила сердце своим утренним светом.

-Яцек, когда ты на Белуху поднимался, медальон тоже с тобой был? – спрашиваю я, продолжая разглядывать неожиданный подарок.

-Всё время ношу их с собой, везде. Только перекладываю иногда то туда, то сюда. Привез несколько штук в Россию, некоторым людям в подарок. Ты может слышала про чудотворную икону Matka Boska Częstochowska — Богородица Ченстоховская? Медальон оттуда, из храма этой иконы. Ченстоховск мой родной город. Вообще я монах, -Яцек безмятежно улыбается.

— Альпинист и монах, неожиданное сочетание!

-Да нормальное сочетание. Делаю то, к чему призван.

Эта короткая фраза вспыхивает у меня в сознании, как та комета. Что может быть убедительнее —  делать то, к чему призван.

А Яцек немного помолчав, вдруг выдает: — Если ты не знаешь куда дальше, можешь пойти с нами на Кара-Тюрек, все равно я очень медленно из-за колена буду подниматься.

— Ага…понятно, —  не хочу задавать лишних вопросов, только по существу, — во сколько планируете стартовать?

— Да сейчас и пойдем. Табак всё равно уже не найти, — смеется.

Через несколько часов мы уже ползем вверх на перевал. Вернее, все идут. Яцек хоть и сильно прихрамывает, но тоже идет, а я ползу как улитка. Это первый в моей жизни подъем с рюкзаком на такую высоту, не ожидала что будет так трудно. Впереди все время уходят вдаль двое отлично подготовленных и экипированных парней, немец и поляк, они умудряются еще и весело переговариваться. А совсем впереди бывалый и молчаливый альпинист Юрич.

 

 

Яцек время от времени силится перебороть боль в колене и подбадривает себя распевая молитвы. Это немного забавно и очень трогательно. Временами ему приходится буквально волочить за собой больную ногу. Молитвы звучат всё отчетливее, голос твёрже.  А потом зарядил нескончаемый дождь. Ночевали на кедровой стоянке.  У моей новой компании практически закончился запас еды.  То и дело слышу разговор, что они перед началом своего маршрута на Ак-Кем припрятали продукты где-то неподалеку от деревни Кучерла и до туда всего ничего.

Но как потом стало понятно, до этого заветного места было еще два дня пути. Нас выручает мой небольшой запас крупы и кубики бульона, которые делим на крохотные кусочки как редкий деликатес.  Поляки восхищенно нахваливают пшенку и недоумевают почему раньше не знали такой замечательной крупы.  Все мои вещи безнадежно промокают.  Я провожу всю ночь у костра чтобы хоть что-то высушить и потом немного поспать в сухом.  На следующей стоянке Яцек по-рыцарски предлагает мне спать по очереди у него в одиночной палатке в его пуховом спальнике. Я вежливо отказывалась, ссылаясь на свой уже привычный кусок целлофана и армейское одеяло. Да и негоже монаху делить свою постель с какой-то там девицей. Яцек шутку отклоняет и серьезно отвечает, что для него все друг другу братья и сёстры, тем более в горах.

 

 

Он все-таки убеждает меня с ним поменяться хотя бы на пол ночи. Уходя спать просит разбудить чрез три часа. Я не решаюсь его будить. Просыпаюсь от того, что он расталкивает меня. Сердито шипит что-то по-польски, указывая на свою палатку и показывая на часы. Я оставляю Яцека наедине с угасающим костром и своим армейским одеялом, а сама залезаю в его спальник и не могу поверить в происходящее. Боже, как оказывается может быть тепло и сухо.

Просыпаюсь уже на рассвете, выскакиваю из блаженного пухового убежища, мчусь будить своего брата-спасителя, который свернувшись калачиком дремлет, прижавшись спиной к моему рюкзаку. Пришло время сказать, что рюкзак у меня был под стать одеялу, то есть на самом деле это простой брезентовый вещмешок.

После такого неравного обмена спальными местами, Яцек долго не может прийти в себя силясь понять, как я вообще спала всё это время под таким одеялом. Он полночи не мог сомкнуть глаза от холода и сырости. Я объясняю, что кризис был у меня только в первую ночь, а потом тело как-то начало привыкать. Вру, конечно.

 

 

Грань 5.  Запоминать добро

В последний день нашего пути выглянуло солнце, все приободрились. К позднему вечеру вдрызг уставшие мы–таки добрались до того места, где был припрятан продуктовый схрон. Расположились на поляне лесистого берега реки Кучерла. На другом берегу сквозь густые хвойные ветки уже поблескивали огоньки деревни. Как только поставили палатки и загорелся костер, наша поляна вмиг наполнилась шуршанием всевозможных обёрток. И еще вкуснейшими кунжутными печенками, на которых можно было намазывать сколько хочешь апельсинового джема, запивая всё это горячим шоколадом. О, что это был за пир!  Беззаботные разговоры под убаюкивающее потрескивание костра. Вещи, рюкзаки, снаряжение, всё разбросано, промокшие вещи небрежно досушиваются у костра. Дождь наконец закончился, ночь обещает быть сухой и лунной.

Наевшись вдоволь все разбрелись спать. Отыскав себе хорошее место под деревом, я тоже устроилась на ночлег. Над лесом начала появляться почти полная луна. Грозовые тучи прогнал западный ветер, небо снова наполнилось звёздами. В свете угасающего костра еще можно разглядеть палатку Яцека, рядом пеструю палатку двух его товарищей, поодаль еле заметную Юрича. Гудит первозданными звуками быстрая как счастье Кучерла. Наше путешествие подходит к завершению.

Мне казалось, что мой поход длится уже не семь или десять дней. А сколько, я сбилась со счета, кажется, что длится он уже годы. Мне больше не холодно спать на земле, мне хватает армейского одеяла и куска целлофана, я всем довольна, мне никуда не долго и почти ничего не страшно. На шее у меня висит на шнурке, маленький медальон. Подарок который мне вручили прямо у подножия Горы. Но для меня он оттуда, с самой вершины. Когда засыпаю, то зажимаю его в ладони. Не знаю зачем, кажется так теплее.

 

 

Услышав сквозь полусон топот коней и хруст веток, не сразу поняла что происходит. По залитой лунным светом поляне нашего вечернего пира, метались всадники со странным приглушенным гиканьем. Это было похоже на военные действия или кадры из вестерна. Всадники ловко хватали всё что попадалось им под руку, лихо спускаясь почти до самой земли, оставаясь при этом в седле. И буквально через мгновение они исчезли. Река продолжала гудеть, луна щедро освещать поляну, а угли костра медленно остывать.  Я очнулась как от гипноза и побежала к костру. Через мгновение мы все уже стояли возле углей и смотрели в немом вопросе друг на друга. Первым из оцепенения вышел Юрич: — Так, проверяем что у кого пропало, главное без паники.

Яцек был похож на взъерошенного растерянного воробья. Он стоял в шортах и майке в которых выскочил из теплого спальника и озирался по сторонам. Рюкзаков вместе с их содержимым не было ни у кого из поляков. Вся верхняя одежда, куртки, штаны, ботинки которые они оставили сушить у костра исчезли. Все что лежало на виду пропало вместе с рюкзаками, в которых документы, обратные билеты и деньги. Мы с Юричем не пострадали от этого налёта. Он заблаговременно всё занес внутрь своей палатки, а мой вещмешок вряд ли мог вообще кого-то заинтересовать.

Забыв про больное колено, Яцек начал метаться по лесу вокруг поляны, светил фонариком, нашел где-то выпавший у похитителей свой ледоруб. Наконец, в атмосфере подавленности мы собрались на совет. Было решено по возможности попытаться уснуть, в любом случае придется дожидаться рассвета.  Автобус из Тюнгура шёл один раз в сутки и только рано утром, было ясно, что на него уже не попасть. Сначала необходимо найти паспорта и деньги.

На дворе июль 1994 год. Мне 22 года. Я живу в Усть-Коксинском районе без малого три года. За это время кроме всего замечательного и доброго приходилось видеть и другое. Нападения, стрельбу, угрозы, поджоги. Без всякого преувеличения, много всего пришлось уже увидеть. И страшного, и очень страшного, и смертельного. Всякого.  Но не видела еще, чтобы можно было в эти годы рассчитывать на милицию, закон и порядок. Понятно,  разбираться нужно самим и чем скорее, тем лучше.

Да они просто водку искали, — пытаюсь я хоть что-то сказать. Они откуда знали, что всё ценное вы в рюкзаках оставите? Это наверняка пацаны, молодые совсем. Услышали иностранную речь, подумали, что тут бухают, вот и прискакали.  Яцек молча кивает и смотрит в одну точку. Он с трудом приходит в себя. — Где теперь это всё искать, у кого спрашивать? Как такое может быть в таком месте? Украсть у спящих людей документы, вещи, деньги. Ведь на нашем месте может оказаться любой, каждый из них тоже. Не можно понять, jak to może być w takim miejscu, — переходит на польский. Потом замолкает, сложив руки над головой и не произносит больше ни слова.

Я что-то пытаюсь еще говорить, потом тоже затихаю, стараюсь успокоить нервную дрожь. Спать невозможно. Перед рассветом стало очень зябко. Когда рассвело Юрич решительно направился в сторону деревни. Яцек с ним. Остальным было велено оставаться в лагере и сторожить оставшиеся пожитки. Мое участие в расследовании этого происшествия категорически отклонено.

— Мы сами будем разбираться, ты езжай домой, жди нас если что сегодня вечером или завтра, мы обязательно приедем попрощаться, за нас не беспокойся, всё сами решим, уезжай, так будет лучше — Юрич непреклонен.

Яцек пытается улыбнуться: –Надо всегда думать о лучшем, — сжимает мою руку остывшими за ночь пальцами.

Я отдаю ему свои лыжные штаны и свитер, чтобы не в шортах идти в деревню. Пишу своё имя и адрес, объясняю как меня найти. Иду мимо сонных еще дворов Кучерлы, где женщины только выходят доить теплых заспанных коров. Думаю о лихих и пьяных пацанах, которые сейчас где-то уснули. Думаю о человеке, для которого все братья и сёстры и тем более в горах. Думаю еще про польские рюкзаки, которые уже наверняка выпотрошены и куда-то припрятаны. Вместе с веревками, ботинками, паспортами, деньгами, билетами в Москву или в Варшаву.

 

 

Июльские березы нежно шепчутся друг с другом. Готовится взойти солнце, а я ухожу всё дальше от  Горы. От иной, более понятной жизни. Погружаюсь с каждым следующим шагом снова в мир сложных отношений, долгих конфликтов, глухих непониманий. Раздробленный мир нашей, не горной, долинной жизни. Мир разделенный на всевозможных — своих, чужих, приезжих, местных, простых, сложных, всяких разных, каких угодно. Только отчего-то очень редко, когда на сестёр и братьев.

В этот же день ближе к вечеру ко мне приходят Яцек и Юрич. Яцек улыбается, только теперь в его безмятежной улыбке сквозит печаль. Они очень спешат. Юрич быстро рассказывает, что сразу начал спрашивать и искать где живет пожилой и самый уважаемый человек в деревне. Когда такого человека нашли, то ему объяснили ситуацию. Через несколько часов им принесли в одном из трех пропавших рюкзаков все документы, деньги и даже некоторые вещи. Остальное искать уже времени не было. Кто-то из жителей откликнулся их подвезти, и даже удалось договориться с машиной в Барнаул. Через час они отбывают. Прощаемся. Яцек пишет свой адрес.

— Ты приедешь еще на Алтай? – спрашиваю его уже у калитки.

— Сейчас не можно сказать, —  отвечает с грустью. Но я буду помнить об Алтае. Помнить о хорошем.

А знаешь, как это звучит по-польски?  —  Zapamiętaj dobro.  

Я показываю медальон. Лицо Яцека озаряется той самой безмятежной улыбкой, которую уже не забыть.

 

 

Грань 6.  Безымянная

Через год я получила от Яцека письмо. Вернее, это была фотография. Фотография, сделанная во время восхождения на Белуху.  А недавно попробовала узнать что-то о Яцеке.  Информации нашлось немного, но все же.  Jacek Teler  — польский альпинист, участвовал в экспедициях на К2, Нанга Парбат, Гашербрум, Хан-Тенгри. Я очень надеюсь, что он жив и здоров, что по-прежнему занимается тем, к чему он призван. И конечно, zapamiętaj dobro (польск.) — помнит о хорошем.

Как небесные вспышки от разлетевшейся кометы, освещаются в памяти те июльские дни у подножия Горы. Алтай — непрерывная пульсация жизни. Зачатие и рождение, становление и развитие, переход и выход за пределы.  Это место, которое невозможно твёрдо обозначить и чётко разграничить. Где-то глубоко внутри, наверное, у каждого есть свой Алтай. Откуда приходит радость, горечь, прощение, опыт, принятие, растворение. Точка сердца, мост встречи, перекресток разных путей.

(Начало истории читайте здесь)

 

 

Тот самый медальон

 

Все фото в тексте и на превью: Владимир Шуванников

Еще разные горные истории

 

Светлых воспоминаний и добрых встреч!

Марианна Яцышина

 

 

 

 

 

 




Поделитесь впечатлениями Вконтакте



Поделитесь впечатлениями в Facebook



Оставьте свой комментарий