О путях твоих пытать не буду,
Милая! — ведь всё сбылось.
М.Цветаева
Я упорно жду, что вот-вот всё закончится. Без моего участия, без боли. Но наступает следующая минута, и новая, и снова. Как-то внезапно стемнело, я сползаю по лестнице, нащупываю ступеньку, и тут вспоминаю сон. Иду по висячему мосту, под ногами кипящий поток. Держу на руках ребенка, прижимаю его к себе. Мост сильно раскачивается. Потом выстрел. Или удар в спину. Падаю, всё замирает. И тихо-тихо становится.
Сибирское лето краткое и как всё краткое безудержно яркое. Ночи холодные, резкие. Грозы потрясают своим протяжным гулом. Или это древние воины ударяют перед битвой в свои щиты. Молниеносные разряды высвечивают отцветающий сливовый сад в зарослях крапивы и дальние хребты с глубокими тенями ущелий.
В начале лета решили, что будем жить вместе. В дедовском доме с просевшей крышей. Он мне сразу напомнил китайскую пагоду из сказки про соловья. Я и сейчас ее отчетливо помню. Крышу дома, которого давно не существует.
— Давай, — говорю, — будем теперь всегда ночевать на чердаке. И ладно, что по этой лестнице забираться трудно, кажется вот-вот рухнешь. Зато это будет наше гнездо и здесь нет запаха старого дома. И высоко! Под ногами только верхушки заросшего сада.
Накосила цветов и травы, раскидала поверх старых досок, притащила одеял.
— Ты когда-нибудь пробовал смотреть в одну точку, туда, где через секунду появится солнце? Значит ты видел сине-серебряную вспышку и как потом выползает гигантский скарабей, золотистый, тёплый, как из пчелиного воска.
Отчетливо помню нашу первую там ночь. Крыша сделалась прозрачной и невесомой. Деревья, крапива, дом-пагода, заросли сливы, всё это вместе со мной и звёздами превратились в тебя. И в тебе исчезли. Мне стало очень легко. Даже эту шаткую приставную лестницу в наше гнездо, кажется, я перестала бояться. Научилась карабкаться будто заправский моряк на мачту.
Ветки ломаются под тяжестью сотен маленьких кислых слив. Я с тоской смотрю на переполненные тазы и ведра. Мутит от запаха выкипающего варенья. Кисло-сладкого приторного сливового варенья, а ты продолжаешь притаскивать всё новые пустые банки.
— Слушай, кончай истерить! У моей матери, к примеру, тоже странный был токсикоз. Она говорила, что её тошнило от клубники, зато хотелось нюхать бензин. Прошло же всё, хорош психовать, достала уже, честно.
Ветер влетает в каждую щель, раскидывая свежее сено. Засыпая слышу, как небо переполняется протяжным громыханием. Светает. Я всё еще прижимаю к себе кого-то крохотного и невидимого, но сон теряет очертания. Хочу поскорее спуститься с чердака, очень зябко. Нащупываю ступеньку, потом следующую. Нога резко проваливается в пустоту. Падаю на мокрые заросли кислых слив. Всё замирает.
Мне двадцать один. Двадцать один и еще одно раннее утро. Которое нас раздавило.
Марианна Яцышина
Фото на превью: Маргарита Каткова
