Одно раннее утро

Потеря паспорта – наименьшая из бед, потеря блокнота — катастрофа.

Брюс Чатвин

В тот вечер я сидела в автобусе «люкс» (прошу насчет индийского «люкса» не строить никаких иллюзий) следовавшем по маршруту Дели-Агра. Высокий симпатичный сикх уселся рядом со мной. Очки в тонкой оправе, чалма, борода, костюм и в довесок куча каких-то новомодных девайсов. Вообще сикхи очень прикольные, деловые, четкие, аккуратные, они мне чем-то напоминают наших староверов.

Вечерело, и как обычно в таких автобусах заработал лютый кондиционер, создающий редкостный дубак в салоне от которого выбегаешь на каждой остановке на улицу чтобы погреться. Спать невозможно, я уже десять раз пожалела, что не поехала на обычном локале с окнами-решетками, решила шикануть напоследок. А тут еще мой сосед без конца возится со своим телефоном и несметными к нему приспособлениями.

Запахло гарью, кардамоном, уличным жареным арахисом, очередная остановка на чай и туалет. Видимо я все-таки уснула, когда открыла глаза рядом сидел совсем уже другой человек. Увидев, что я зашевелилась он обратился ко мне: «мадам, вы уронили, возьмите». На всякий случай без вопросов взяла, за полгода путешествия по Индии выработалась привычка лишних вопросов не задавать. Наощупь что-то приятное, книга или ежедневник. А то у меня мало своего барахла, да ладно выкину если что. В сумраке автобуса не могу разглядеть цвет обложки, но вроде такой-же индийской ночи, как сейчас за окном.

Оттягиваю резинку, открываю, а внутри сливочная тишина страниц. Совершенно ничего, чистые не разлинованные листы. Только в самом начале аккуратная подпись на английском и хинди и еще закорючки цифр, в которых я так и не научилась толком разбираться. Да, и маленький острый карандаш вложен в бумажный кармашек под обложкой, очень мило. Не иначе «мой» сикх эту прелесть забыл. Бросаю блокнот в рюкзак и забываю о нем на время.

В Агре темно, ищу тук-тук, мне нужно спешить, касса открывается в шесть утра. Я ехала только за этим, оказаться среди самых первых, самых ранних, перед рассветом. Два- три человека в очереди, пятьсот рупий, и я становлюсь обладательницей долгожданного билета. Слава всем индийским богам, ни одного туристического автобуса, закрыты лавки, пока не проснулись горластые торговцы. Никаких многолюдных экскурсий и щелчков фотоаппаратов.

Оставляю обувь у входа и пройдя череду сонных охранников оказываюсь в тихом дворике, ухоженном и просторном. За ним следуют мощные стены, башни, едва различимые в сумерках округлые кусты. Мелькают чьи-то тени и снова предрассветный покой.

Огромный проём крепостной арки, напоминающий дорогую оправу, медленно заполняется рассветным перламутром. Вдалеке проступает величественный силуэт. Чем он ближе, тем сложнее поверить в его реальность. Величие форм, прихотливые изгибы, мерцание мозаик. Искусные пруды, симметрично расставленные скамейки и ступени, ступени.

13.02.2006 я увидела Тадж Махал. Рисую цветочный побег вокруг этой даты, копирую фрагмент вязи. Бумага в блокноте того же цвета слоновой кости, что и этот мрамор. Как там было у Руми: «Я — лишь жилище Возлюбленной…», только не могу вспомнить что дальше. Неумело имитируя арабскую вязь записываю эти строки. Как приятно держать в руках маленький мягкий блокнот, кажется он с благодарностью впитывает даже самое легкое мое касание.

Вхожу в необычайно высокие двери. Внутри стоят лаконичные надгробия, над ними огромный купол. Голуби устроились под куполом и переговариваются. Служитель тихо поёт зикр и сметает забавным веничком невидимую пыль с резных решеток. Здесь, на берегу Ямуны, среди лачуг и отелей, мусора и зеленых полей, жасминовых кустов и медно-красных башен, Тадж Махал каждое утром поет свою молитву, созданную из звуков и голосов. Все сливается под этим куполом в один звук. Песчинки маленьких звучаний превращаются в поток живущий одновременно во всех временах

С каждой минутой всё свободное пространство заполняется солнечным светом и людьми. Я нахожу в отдалении местечко под резной тенью и начинаю записывать будто откровения какие-то общеизвестные вещи. В семнадцатом веке Шах Джахан, внук великого Акбара возвел храм, в котором красота должна была победить смерть. Так возник мавзолей, посвященный не всесильному правителю, не мудрому святому, а любимой супруге. Шах Джахан «повелитель мира», даже свой прах завещал положить к ногам своей драгоценной Мумтаз. Сотни, тысячи художников, строителей, зодчих, камнерезов, мастеров инкрустации, разнорабочих, крестьян трудились чтобы воплотилась мечта. И она воплотилась.

Хотя и не целиком. На другом берегу реки Ямуны, прямо напротив своего лебединого Таджа, великий могол хотел видеть точно такой же, только из мрамора цвета ночного неба, мавзолей Тадж Джахан. Два Таджа соединил бы мост. Символ встречи земли и неба, ночи и дня, его и ее.

Грандиозный план воплотился лишь наполовину. Старший сын захватил престол и заточил отца до самой смерти. Династия победоносных потомков Тимура шла к неминуемому закату. А Тадж Махалу, как той райской птице, суждено теперь парить над северными равнинами полуострова Индостан и петь свою нескончаемую песню любви и одиночества.

Я с азартом заполняю страницу за страницей именами, названиями, датами, орнаментами. Брожу по музеям, гробницам, фордам. Покупаю тонкий маркер и клеящий карандаш. После трех дней, проведенных в Агре получается почти книга, с эскизами, зарисовками, текстами, суфийскими стихами, цветами, расценками в кафе и всевозможными вклеенными билетами.

Возвращаюсь в Дели, мне остается до вылета несколько свободных часов. Шатаюсь по базарной сутолоке Пахарганжда, наслаждаюсь закатным абрикосовым светом и привычно-муторными запахами старых закоулков. Все-таки хорошо, что могу обойтись без традиционных подарков в виде сувенирных упаковок чая скверного качества, бестолковых подставок для благовоний, юбок с однообразной набойкой и прочей дребедени которую обычно набирают перед отъездом туристы. Полгода самостоятельных хождений по Индии дают о себе знать.

И тут меня хватают за локоть.

— Мадам, вы меня помните, мы с вами три дня назад сидели рядом в автобусе, я там оставил одну вещь, блокнот молескин, понимаете меня? Это подарок моего гуру, очень дорогой, понимаете, молю, отдайте его мне. Я уже несколько дней сюда прихожу, здесь много иностранцев, я очень хотел встретить вас, и вот, слава, слава моему гуру. Молескин у вас? Отдайте его мне, а сейчас куплю вам любой блокнот, вы какой хотите, вышитый шелком или с кожаным тиснением?

Я машинально снимаю рюкзак, открываю защелки, роюсь, потом вспоминаю, что блокнот в боковом кармане, протягиваю его сикху. Он сначала радостно, а потом все более растерянно крутит его в руках, листает и едва не плачет. Его молескин весь заполнен моими рисунками, записями, приклеенными картинками, билетами, цветами, листьями. Лицо сикха искажается в муке.

— Мой гуру дал мне наставление, я должен записывать самые главные, самые важные идеи, эскизы, я архитектор. Зачем вы это сделали, вы разве не видели, что это чужая вещь? Я же подписал его, мое имя, номер телефона, один звонок, я был готов повсюду за ним прийти.

Он больше не может сдерживаться и явно хочет меня поколотить, но в отчаянии швыряет злополучный молескин, разворачивается и убегает. Еще некоторое время вижу его светлую чалму, мелькающую над пестрым морем индийского базара.

И в ту же минуту я наконец вспоминаю продолжение строк Руми: «Я — лишь жилище Возлюбленной, но не сама Возлюбленная: подлинная любовь — к сокровищу, а не к сундуку, его содержащему».