Декабрь все ближе подбирался к новому году, как та шустрая сорока на облепихе склевывая день за днём замерзшие ягоды. С простыми домашними делами Рада уже запросто справляется сама, хотя ещё пару месяцев назад она едва с кровати вставала. Ушибы и перелом после летнего падения потихоньку заживали, а тут еще соседка Шура в гости заглянула, 

— Давай, Копылова, вместе новый год отмечать, мой Леха завтра на кордон сгоняет, напарникам пообещал привезти кое-чего, а мы с тобой тридцать первого салатов настрогаем, утку запечем, посидишь с нами по-нормальному. 

Услышав про новый год Рада сразу вспомнила, что ей уже край как нужно возвращаться в город. Любое малейшее напоминание об этом отрывало от нее вживую по кусочку. Вон Шура про дальнюю метеостанцию что-то говорила, Раду с ее неполным высшим туда без вопросов возьмут. Хотя бабушка Танай при последней встрече ей сказала, — Зачем боишься, не надо бояться, страху своему гляди в глаза, пускай он тебя испугается.

Для Рады две ее бабушки как два берега необъятной реки. На одном берегу бабушка Танай, алтайка, шаманка которую даже родня побаивается, а на другом Аполлинария Лукинична, из беспоповских староверов, с некоторых пор истовая молитвенница. 

Рада давно начала их по именам называть, с Танай они подруги, а вот Аполлинарию Лукиничну нарочито уважительно. У Рады на то свои основания, к примеру, та вовсе внучку свою по имени не называла, потому что нет такого имени «Рада», ни в одной святой книге такого имени не встретишь, это только непутевый зять, то бишь отце Рады, догадался дочь свою так назвать. 

Столько времени прошло, а Рада по-прежнему старается пореже к Лукиничне заглядывать, беседы у них не клеятся, а если Рада вспомнит ненароком про отца или про Танай, Аполлинария Лукинична мрачнеет, — Ты вона что, отбивай по сорок земных поклонов, читай «да воскреснет Бог», глядишь отступит от тебя вся эта шаманская напасть, а там и папку своего поди вымолишь, с Божьей-то помощью.

— Слушай, Шур, а может Леха меня завтра до дедовской охотничьей избушки добросит, это как раз по пути, я давно хотела снова там оказаться, а?

 — Да блин, Копылова, ты как обычно, куда тебя опять несет. Жизнь из тебя дурь выбивает, но ты ж упертая. На кой тебе эта избушка сдалась, она давно развалилась. 

— С чего ей разваливаться, мой дед рубил, когда у него что разваливалось?

— Ладно, хрен с тобой, это видать уже не лечится, спрошу у Лехи, — Шура горестно хлопнула дверью. 

Сомнений не было, Леха против не будет, ему какая разница, Рада начала собирать рюкзак и впервые за долгое время заулыбалась.

На следующий день утром Леха залихватски тормознул у калитки Рады.

— Копылова, времени в обрез, садись, погнали. 

Снегоход новенький, резвый, заповедник приобрел для забросок на дальние кордоны, что говорить, транспорт будущего, хоть и шумный. Летишь почти как на крыльях между вытянутых к небу шпилей пихт и мягких как войлок заснеженных тропинок. Горы на морозе кажутся такими лёгкими, сиренево-голубыми и небо над ними звенит. 

Реки текут теперь все медленнее, засыпая под долгие звездные сказки седого Хан-Алтая. Только притихшие кони весь день разрывают копытами снег в поисках сухой драгоценной травы.

Дедовская избушка хитро спряталась от лишних глаз в уютной ложбинке возле густого кедрача не особо далеко от кордона заповедника, да и до деревни если верхом дед часа за четыре добирался, а на снегоходе вон за час можно долететь. Рада не раз в этих местах бывала с дедом, орешничать помогала, корни, ягоды собирала. Он не сильно разговорчивый был, а когда болезнь начала его доканывать, то вовсе всех сторонился, да и Рада стала старше, другие заботы появились, интересы. 

Она долго не могла в себя прийти, когда узнала, что дед на себя руки наложил. Хоть Аполлинария Лукинична всем твердила, что греха самоубийства на ее муже нет, что это всё проклятые корнекопы, их бич бригада золотой корень поблизости копала, они ввалились спирт искать в его избушку, а дед их погнал, они его и придушили, а потом на ветку неподалеку от избушки повесили, вроде как он сам себя. 

Рада в эту версию не верила, у деда ружье всегда при себе было, он бы их пристрелил при любом приближении. Он говорил, что в нем кипит ядреная смесь, боевая, войну минером прошел, вернулся с осколками и без левой кисти, но приспособился, по хозяйству все сам и лучше всех делал, он бы еще жил, если бы не проклятый рак, а лечиться дед не умел, от докторов, больниц убегал в горы, да подальше.

— У того бугра тебя высажу, дотопаешь дальше сама, тут недалеко, вон крыша уже видна. Точно на кордон со мной не поедешь? В смысле кого ты там не видела? Да ты там всех знаешь, мы с мужиками за праздник пропустим и спать, так-то они на работе, а мне завтра еще крюк делать за тобой, да и моя велела чтобы до курантов я уже за столом сидел. Ладно, короче, бывай, завтра в одиннадцать жди меня здесь. 

Не хочет Леха в ложбину, где избушка заезжать, боится, что снегоход встрянет в сугроб, потом откапываться два часа. Раду окатило бодрым ветерком и Леха умчался на свой кордон. Снег благо не сильно глубокий, местами едва выше колена, идти не сложно, до избушки почти допрыгала, а вот потом резко не по себе стало и даже пожалела, что не поехала с Лехой.

Сруб за последние годы потемнел, но крепкий ещё, да и крыша не просела, дверь рассохлась, висит на честном слове, но это ладно, главное невредима печка, как дед вообще ее сюда запер, самодельная буржуйка, обложенная камнями. Рада вытащила свой походный топорик и пошла за дровами. 

Тревожные мысли потихоньку отступают, через полтора часа из дырявой трубы уже уютно заплетается синеватый дымок, громко трещат смолистые ветки, дров хватит и на всю ночь и на утро останется. Смеркается быстро. Смородиновый чайный аромат сменяет наконец затхлый нежилой запах, полы начисто выметены, на столе новая скатёрка, везде все прибрано, на окошке натянута новая цветастая клеенка поверх лопнувшего стекла. Ковшик уже в третий раз закипает, термос, кружка, пряники. Остается расстелить спальник, кинуть в кипящую воду лапшу и уф, можно наконец расслабиться. Нет, еще сходить за новой охапкой, чтобы по темноте не шариться. 

Завьюжило, о звездном небе можно сегодня забыть, ну да ладно, пурга, так пурга, лишь бы дверь не вышибло, ну вроде подбила все как следует, крючок нормально закрепила, удержит поди одну-то ночь. Снова стало не по себе. Хочется о хорошем, о добром, деда помянуть, а вместо этого зачем-то вспоминается, что Леха про волков говорил, мол возле их кордона недавно стая рыскала. Рада залезает в спальник, порывы ветра дергают дверь, пурга лютует, задувает во все щели, воет, аж дрова в печке искрятся.

Заснуть не получается, но и думать ни о чем не выходит, как будто застыло все внутри, замерло в напряжении. Да ещё эта свеча шипит, плавится, норовит погаснуть. На часах только девять, а полное ощущение, что глубокая ночь, завтра на бугор будет не подняться, заметет все за эту ночь, ладно выберемся, лишь бы Леха нигде не встрял. 

Пурга стихает на мгновение и так тихо-тихо делается, до звона в ушах. И сразу резкий порыв ветра, на окошке вздыбливается цветастая клеенка, надо встать и прибить ее покрепче, не то совсем вырвет. Рада вылезает из спальника и тут отчетливо слышит приближающиеся к её избушке шаги, такой глубокий скрип по притоптанному недавно снегу не спутаешь ни с чем. Она застывает в неестественной позе и превращается в слух. Шаги приближаются к двери, замирают и теперь только пурга и старые тесины разделяют Раду от того, кто за дверью.

Кровь приливает к голове, делается нестерпимо жарко, трудно шевельнуться, хочется крикнуть и проснуться как после дурного сна. Заставить себя сделать три шага распахнуть дверь, нет, невозможно, проще крикнуть и неожиданно услышать, как поменялся собственный голос, сделался слабым и хриплым. 

— Дед, это я, дед. 

Никаких звуков в ответ, лишь краткий скрип продлевает ощущение чьего-то присутствия.  Пурга все усиливается и наконец вырывает ржавый гвоздь из дверного косяка, крючок падает, и старая дверь коряво распахивается. 

И тут Рада ясно, будто поблизости включилось откуда-то радио, слышит тихий монотонный голос Аполлинарии Лукиничны: «яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня».

Рада заставляет себя посмотреть на дверь. Темной пустой глазницей она открыта в таежную молчаливость и беззвездная ночь молчит ей в ответ. И тут же в избушку врывается бешеный и вихрастый клок пурги. В одно мгновение Рада подскакивает, хватает топорик и метко всаживает на место старый гвоздь, захлопывает дверь и с каким-то диким азартом ломая сухие шершавые ветки лиственницы подбрасывает их в печку. 

После этого броска она успокаивается, садится на лавку и обхватив колени медленно качается под треск и урчание огня, а потом зарывается в свой самодельный пухлый спальник, «смотри страху прямо в глаза», проносится где-то над головой голос Танай, и Рада заныривает в сон.

Ночью к ней впервые за долгое время в сон пришла бабушка Танай. Необычная такая, молодая, нарядная. Протянула большую деревянную маску, волчью, повела за собой, так легко, почти танцуя. Пошли кругами, замелькали знакомые лица, дед, отец, мать, Аполлинария Лукинична. И так хорошо среди них, так мирно, что хочется плакать, будто встретились они все вместе ей в последний раз. Потом Танай выхватила маску и бросила её в костер со словами: «Зачем плачешь, иди умойся, идет твой праздник».

Отмечать к Шуре новый год Рада не пошла, слегла с температурой, застыла основательно на обратном пути, сначала пока утром от избушки на бугор по сугробам пробиралась вся взмокла, потом Леху ждала, ветер весь обратный путь хлестал по щекам.

— Можно с тобой посижу, новый год ведь, да помню конечно, ты такое не празднуешь. Я в дедовой избушке в горах ночевала, да нормально, пурга только лютовала. Бабуль, давай с тобой помолюсь, да не плачь ты, хорошо всё, как там ты говорила, «да воскреснет Бог и да расточатся врази его…».

Еще история

Марианна Яцышина 

На превью фото: Павел Филатов