Свороток

 Забудь о прошлом, я вижу вёсны,

Нам — к ним.

Дмитрий Ревякин

 

1.

«Возьмите пассажирку без билета! Серебряная цепочка вместо оплаты. Пойдет?». Проводницы отворачиваются, иду дальше. Почти последний вагон, два молодых проводника весело: «Да заходи!». Захожу. Скорый поезд Москва — Барнаул с шипением дергается. «Меня Мар…, короче, Маша зовут».

Пока проходит осмотр, прячусь на багажной полке за матрасами. Какая-то возня, шаги под бряцание стаканов.  Резкий хлопок двери и в купе проводников полная тишина. Теперь только колеса скользят по рельсам. Мелькают за окном подмосковные перроны. Город машет мне вслед своим бесцветным зимним платком.

Весь день не выпускаю швабру с тряпкой. Действует успокоительно, отгоняет тревоги. Да и нелишне отмыть истрепанный плацкарт. Почти все пассажиры дембеля. Проводники торгуют портвейном. Один спит беспробудно, другой просыпается только на остановках. Холодный полупустой вагон с бледным освещением напоминает конспиративную квартиру. Зато теперь чисто, я стараюсь. Нашла себе свободную боковушку, проспала почти сутки.

31 декабря, вечер, крупный сибирский город. В вагоне новые лица, с ними зашёл пахнущий углём и жареными пирожками привокзальный воздух. Ко мне подсаживается сероглазая барышня, над красивыми бровями ровная чёлка: «Новый год походу вместе отмечать будем, я Света».

А дальше тётенька в теплом халате, дед с кроссвордом, официантка из вагона-ресторана тоже подсела. Света снимает своё добротное пальто с меховым воротником, теплеет. На столе закуска. Начали подтягиваться дембеля: «Здесь вон чего, уматно, а я сразу вычислил, что она не проводница, Толян, тащи гитару».

Веселье закончилось не начавшись. Тётенька, дедушка и официантка куда-то испарились, вокруг дембеля, проводники, Света.  Я хочу превратиться в туман и как-то дотянуть до Барнаула. Кто-то хватает за рукав, обрывки несвязанных предложений. Пытаюсь скрыться, хватаю свои вещи, грохочут двери. Вырываюсь, бегу в соседний вагон, там опять «группа крови» и дембеля. Наталкиваюсь на кого-то в форме, это проводник из купейного вагона тянет меня за стол.

Оборачиваюсь, за мной бежит Света, в пальто и с сумкой. Ей, похоже, тоже не до шуток. Или они все сговорились? Я заскакиваю в туалет и запираю дверь. Слышу, как свистит поезд, предупреждая о скорой остановке. «Открой дверь! Сейчас Славгород, я выхожу. Открой, говорю! Этот, из купейного тебя везде ищет. Ну, быстрее, остановка три минуты»

Резко дергаю дверь, её заклинило. Только этого не хватало. Всё, открыла, сумка при мне. Быстрее! Прыгаю со ступеней поезда за Светой. Ощущаю, как мягко усыпан снегом перрон. Где-то вдалеке мерцают большие буквы — Славгород.

Снежинки вздрагивает вокруг фонарей под шипение уходящих вагонов. На круглых часах полночь. В меня проникает воздух. С самого первого вдоха. Оживаю.

Добрались до дома Светы. День прошел душно. Чувствую себя теледивой, улыбаюсь родне и соседям. Света волнуется за меня: «Ты в Сибири или где, что за куртейка, да она колом встанет и куржаком вся покроется».

Через два дня уже еду долго и тихо вдоль бескрайних серебристых полей. Из приземистых домиков мягко струится вверх дым. Все события и я вместе с ними растворяются в небе.

Перебираю последние встречи. Незнакомый человек помог добраться до Барнаула, имени даже не успела спросить, продавщица засыпанных снегом гуливерных конфет моего детства, нарядная девочка делится мандарином, парень уснул, положив голову на аккордеон.

Полное ощущение, что еду почему-то домой. На меня смотрит яркое Солнце. Невозможно оторваться. Смотрю и плачу. От Солнца, конечно, отчего же ещё.

 

2.

«Да ты не вертайся, тудой иди, — выглядывает из окна водитель, закуривая папиросу, — глядишь, кто и подхватит. Не резон, тридцать километров пёхом. Нынче машин маловато, народ ещё своё не отгулял».

Шагаю по уходящей за горизонт узкой дороге. Точно знаю, пока будет светить солнце смогу идти, а потом… не знаю ничего про потом. Вверху солнце, под ногами снег, вокруг горы.

Останавливается трактор с прицепом. «Полезай в тележку, до своротка подкину». Сразу нравится слово «свороток». И ехать весело. Ресницы покрываются льдом и накрепко слипаются. Доносится на прощание: «Километра три до моста, ну, бывай».

Ворчит вдалеке ворон. Почти бегу. На ходу ощущаю, как же тонка моя куртка и прозрачна вязаная шапка. Мороз проникает через подошвы, как сквозь тонкую бумагу. Света была права, «ты в Сибири или где».

Перестаю чувствовать тело. На ходу ведь нельзя заснуть, нет? Под монотонный скрип шагов. Надо успеть затемно дойти до тепла. Успеть. Затемно. Дойти. До тепла. Успеть.

Вот и мост, он похож на сон. Вернее, мост похож на мост, подвесной, стальной. На сон похоже всё остальное. Река и лёд, берега и горы.  Прохожу по гладкому настилу. Ощущаю странную невесомость.

Сразу после моста слышу движение чьих-то шагов. Еще не вижу, только звук приближается. На широких лесных лыжах девушка. Из-под шапки выбиваются светлые пряди волос. Глаза кажутся почти бирюзовыми и лицо с морозным румянцем выглядит в сумерках театрально прекрасным. Герда из «Снежной королевы», нет, сама королева.

«Ты куда? — слёту спрашивает «королева» — погоди, дай угадаю, — смотрит с полсекунды, –ты в Кирин дом, не иначе? Мне тоже в ту сторону. Сейчас свернем с дороги, срежем по снегу, чтобы в темноте по деревне не шарохаться».

Я счастливо киваю, ускоряю шаг, проваливаюсь в сугробы, временами глубоко, неважно. Нет, жизнь не театр, она гораздо круче. И вот уже стоим перед серым домом с четырехскатной крышей. Во дворе сердито лает лохматая собака. Тонкий лунный серп поблёскивает эмалевой брошью на морозном небе. Добралась, неужели я все-таки добралась.

«Нагор, цыц, да замолчи ты наконец», — из дома появляется женщина с накинутой наспех шалью цвета топлёного молока, за ней мальчик лет шести. «Нет, меня не предупредили, ну проходите-же, холодно, дверь плотнее закрывайте за собой».

Оказываюсь посреди тёплого незнакомого дома. Потрескивают дрова, за столом пьют чай, здороваюсь, пытаюсь улыбнуться, но от мороза застыло лицо.  Похоже никто не удивлен, наверное, здесь каждый день появляются какие-то люди.

Сознание плывёт, как будто минутой раньше приземлилась на звездолёте и еще не стряхнула космическую пыль с серебристого скафандра. Сажусь на низкую лавочку возле печки. Так не бывает.

 

3.

Что первое надо сделать поутру, когда ты проснулась в горах, в Сибири, на дворе минус тридцать и окна в остывшем за ночь доме еще не растаяли? Само собой — встать и принести воды.

Откуда? «А там, выйдешь за дальнюю ограду в конце огорода, спустишься с пригорка в лес, пройдешь по речной наледи, увидишь возле упавшей пихты незамерзающий родничок. Возьми ковшик, без него не набрать. И да, валенки вон надень, а то снега местами по пояс. Ну и коромысло, конечно, оно у двери в сенях».

Дом той самой Киры, куда я вчера добралась, принадлежит творческим знаменитостям, которые сейчас в отъезде. Это крепкая деревенская изба, слегка измененная в нечто напоминающее творческую студию. Сейчас тут зимует приятельница знаменитостей пианистка Алёна с сыном Богданом, и у них каждый день гости.

Алёна варит Богдану пшенную кашу и попутно мне объясняет дорогу к роднику.

— Богдан, каша на столе, я тебя жду!

— Алёна, я не буду пшенную кашу, я же говорил. Ты обещала принести от бабы Капы творога, сделать сырники.

— Богданчик, что ты предлагаешь? Она велела мне прийти, когда закончится рождественский пост.

Этот диалог доносится до меня уже в сенях. Рассудительному Богдану скоро семь. Он всех называет по имени, включая свою маму, особо интересным гостям подбирает новые имена. Он мне сразу понравился.

Пшенная каша, сырники — запредельно. Я шагаю по заснеженному огороду с коромыслом на плече и гремлю пустыми ведрами. Ну, что, сестры и братья, доброе алтайское утро!

По первости расплескала из ведер почти всю воду на обратном пути. Вернулась, набрала заново. Обронила ковшик, снова возвращаюсь, веду поиски в снегу. Крепкий мороз и коромысло – нет лучше практики на осознанность. Валенки — гениальная обувь, единственное, что сейчас не замерзло – ноги.

Пока меня не было, в доме появились первые гости. Краснощекий бородатый парень метко рубит топориком щепки. Поставила ведра, наблюдаю.

— Печку топить умеешь, щепки сама настругаешь? — интересуется парень.

— Да как сказать, — мои мысли возвращаются к пшенной каше.

— Понятно, тогда учись, есть свои хитрости, пробуй, я скоро вернусь.

Бодро хлопает дверью, и вот уже скрипят по утреннему снегу его шаги. Освоить быстро топор, однако, потруднее коромысла. Плоховато получается. Благо много бересты. Вот-вот должны затрещать дрова.

А дым-то откуда? Алёна выбегает из комнаты с испуганными глазами, быстро открывает печную заслонку. Понимаю, что оплошность непростительная. Виновато улыбаюсь. Про пшенную кашу можно забыть, Алёна пошла мыть маленькую кастрюлю.

Хлопает дверь в сенях, с мороза заходят новые гости. Мне нравятся эти лица. Краснощекий парень держит в руках чудесный румяный хлеб. Гости рассаживаются за столом. Кто-то достает баночку с вареньем, появляются сухари, сахар, вскипевший чайник.

Алёна зовет меня:  «Пойдем, поможешь лепешки раскатывать». «Но там же хлеб», – неуверенно возражаю я. Алёна смотрит на меня с легким укором. Кухонный закуток, цветастая клеенка на столе, небольшая плитка.

«На две деревни одна пекарня. Володя на пекарне помогает дрова колоть, ему с утра горячую булку выдают, а он с нами делится». Алёна подвязывает волосы косынкой, споласкивает тонкие музыкальные пальцы под железным рукомойником и принимается за тесто. Почему здесь кирпич белого хлеба булкой называют? Булка же это что-то сладкое.

«Мне мешок муки по случаю перепал», — она быстро лепит шарики из теста и передает мне, — Топленое масло и молоко я достаю только для Богданчика. Недавно картошка в погребе окончательно замерзла. Этот дом до того холодный, дрова уже на исходе, а только начало января».

Алёна ушла к гостям. Тесто непослушно липнет к рукам. Воды в утренних ведрах осталось на самом дне. Так быстро?  Хочется выдохнуть и пойти пройтись. Снова посмотреть на высокие скрипучие пихты, склоненные над родником. И опять увидеть этот невозможно синий цвет неба и снега в тени. А потом спрятаться за печной стенкой в дальней комнате. И только хорошая книга в полной тишине. Ну и парочку сырников. Роскошь. Покруче даже горячего хлеба из пекарни.

Все имена сходу не запоминаю. А вот и вчерашняя моя проводница на лыжах. Разговорам нет конца. Когда открывается дверь в натопленный дом врывается ненадолго морозный пар. У порога потрепанный веник, которым сметают с обуви снег. Угол за печкой завален тулупами, куртками, валенками, их некуда ставить и вешать. Хрипло лает хромой Нагор.

Оконные стекла окончательно растаяли. Дом сделался тёплый, а мои пригоревшие лепёшки все съедены. Вместе с протертой черемухой, которая оказалась твердой и терпкой.

Не могу отвести взгляд от окна. Там просто лес, просто солнце. Оно медленно утопает в хвойной глубине. Я напилась травяного смолистого чаю. Прошлое прямо на глазах отслаивается от меня, как та штукатурка от стены. Куда я бегу, зачем, от кого…

Снова иду с коромыслом за водой. Молодая луна лучше всяких фонарей освещает тропинку. Еще пару раз и не разолью ни единой капли. Мой первый алтайский день похож на вечность, никак не заканчивается.

Слипаются глаза. Сижу в полутемной комнате за печкой, где Алёна мне выделила кровать. Еще долго доносится разноголосица, скрипят половицы, сопит чайник. Слышу отдаляющиеся шаги последних припозднившихся гостей. Дом наконец делается одним с тишиной.

Оказывается, тишина гудит. Словно гигантская невидимая турбина. В вихре этой тишины вращаются и перемешиваются истории, меняя свои направления, наталкиваясь друг на друга, взрываются, клокочут, исчезают. Неизменны только звезды. Безмолвно глядят сквозь морозное окно старого дома. И переливаются.

 

 

Некоторые слова в тексте:

Свороток – поворот

Уматно – отлично

Куржак – изморозь

Вертайся – крутиться, возвращаться

Тудой — туда

Шарохаться — бродить

Еще история

 

На превью фото автора

Марианна Яцышина

 

Поделиться записью

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Заполните поле
Заполните поле
Пожалуйста, введите корректный адрес email.
Вы должны согласиться с условиями для продолжения

Меню