Зиму ничем не спугнуть, он все равно наступит. Нарисует на морозных окнах праздничные завитки. Разбудит взъерошенных телят. Погонит к кормушке шустрых синиц. Сонные кони начнут искать траву, взбивая копытами свежий сиреневый снег. И собака, примостившись к заметенной калитке будет вынюхивать воздух и ждать кого-то своего.
Любчик выросла в доме с громоздкой печью. Перед зимой они с матерью всегда штукатурили трещины глиной с песком, а потом тщательно белили. Любчику тогда казалось, что побелка печки — это как подготовка к чему-то важному, и даже новый год не случится, если печку оставить не побеленной. До сих пор дом с печкой — это Любчика друзья. Они тоже молчат, горюют, обижаются, дышат и мечтают с ней про одно.
Когда Любчику исполнилось пятнадцать, мать уехала подработать в ближайший город и не вернулась. Отчим говорил, что она связалась с кем попало и теперь концов не найдешь. Сам он после этого в конец спился. А мать так и не нашлась, и в розыск подавали, и заявления писали, бесполезно. Спустя год Любчик домашнюю живность за бесценок распродала, но дом продавать не решилась. Тетка Света все твердила, «да на кой тебе эта развалюха, замуж в городе выскочишь, жизнь наладишь, хоть деньги будут на первое время». Но Любчик ни в какую. Тетку попросила за домом приглядывать, благо он под боком у нее, на виду. И своего Абайку пришлось ей отдать, умолять, чтоб кормила его нормально, не экономила.
Поехала Любчик в город учиться, хотела на ветеринара, но поступила в медучилище. Мать ей советовала, «место в общежитии дадут, подработка в больнице, всяко не пропадешь». Быстро и буднично у Любчика появился Эдик. Высокий такой, она ему до плеча едва доставала. Правда, резкий, грубый, но отходчивый. Эдик снимал однушку на окраине. Любчик у него часто оставалась. К его приходу томила под крышкой оладьи на сливочном масле, он любил, с яблоками. Подолгу не могла уснуть, все смотрела в окно на фонари и уходящее вдаль шоссе. Ей хотелось рассказать Эдику про свой деревенский дом. Про лиственницу у калитки. Про треск горящих в печке дров и шепот закипающего ковшика на чугунной плите. Про мохнатых коров, которые ближе к закату бегут вдоль заборов к своим холодным стайкам. Надышат там себе тепла на всю ночь, телята прижмутся боками к мамкам. Появятся звезды и лёд на реке опуститься почти до самого дна.
У Эдика дела шли неплохо, работал в автосервисе, даже начал думать в сторону ипотеки, квартиру хотел попросторнее. Любчик понимала, что она не очень-то вписывалась в его жизнь, но старалась придавать ему ощущение стабильности, особенно вечером, когда он уставший приезжал домой. Со своими родителями он ее не знакомил, все отшучивался, «они очень занятые люди, заняты собой». Любчик не обижалась, она знала, что разговор нормально поддержать с ними не сумеет, растеряется, да и про себя ей нечем похвастаться, одним словом село селом.
Перед новым годом Любчик позвала Эдика поехать вместе навестить ее дом и родственников. Путь не близкий, весь день за рулем, но на удивление он быстро согласился. От волнения перед скорой встречи с домом, печкой, Абайкой, теткой и племяшками, Любчик настряпала гору всякой еды. Это пока будем ехать, это когда приедем, печку растопим, дом разогреем, а это на утро и гостинцы еще, думала она, раскладывая все по бесчисленным баночкам и кулечкам. Даже не успела сообразить, как ранним утром за окном уже замелькали серые коробки домов и ржавые крыши гаражей. И вот они едут, болтают о пустяках, шумно отхлебывая из термоса сладкий чай с молоком. Мчатся вдоль заснеженных сонных полей, березовых перелесков, мягких сугробов с голубыми тенями, светло-золотистых сосен, скользят по стальным мостам над застывшими реками. Большего счастья невозможно даже придумать.
Повалил мокрый снег. Эдик обнаружил, что у него пропал телефон, скорее всего, забыл на заправке. Развернулись, поехали назад. Заискрилась порывистая поземка. «Какой еще телефон, не видел я ничего», — мужик в потертой тужурке недовольно ухмыльнулся.
Эдик разозлился, помрачнел. Любчик утешала, гладила по плечу.
— Подожди расстраиваться, наверняка куда-то завалился, я тебя сейчас набираю, а забыла, у тебя он на беззвучном. Как приедем, я сразу затоплю, разогрею еды, развешу гирлянды. Абайка примчится ласкаться. Ночью все начнут салюты запускать, а мы спать ляжем, утром к тёте Свете сходим. Найдется телефон, он здесь в машине, вот увидишь.
Любчик не заметила, как задремала, смеркалось. Проснулась и сразу вздрогнула увидев, как Эдик давит на газ, едет зло, небрежно.
— Короче, ты отсюда сама до своего дома доберешься, на попутках или на автобусе, не знаю, как у вас тут принято. Я обратно, мужик на заправке что-то не договаривает, если там не найду, буду дальше решать. Слушай, новый купить не вопрос, но там вся клиентская база. Так, где тебя высадить? Справа вижу остановку. Все, дальше сама.
Эдик сделал резкий обгон, вылетел на встречку, вернулся на свою полосу, снова пошёл на обгон, грохочущая фура ослепила дальним светом. Любчик вжалась в сиденье. «Дальше сама» пульсировало внутри и отдавало в голову.
Как машина затормозила у остановки, как Любчик наспех собрала по салону свои вещи, как добралась до дома, ничего не запомнила. Потом затрещали дрова в потрескавшейся печке, запахло топленым маслом, черной смородиной, известкой. Она была дома, но на чем приехала, как дошла, чем снег расчищала чтобы калитку открыть, все почему-то стерлось, даже фейерверков соседских не слышала. Только помнила, как примчался взъерошенный Абайка скулить и ласкаться.
По окнам замелькали полоски фар, кто-то подъехал к забору, коротко посигналил. Окна еще не оттаяли, не видно ничего. Она наспех оделась, подошла к калитке. Хлопнула дверь машины, показался высокий силуэт, за ним будто еще кто-то. Скрип шагов по снегу, дым из трубы, пар изо рта, игра светотени на снегу, всё это Любчику показалось каким-то сказочно-стихотворным, до крайности не реальным.
— Это и есть тот самый Абайка, не укусит? Какая же тут глушь, навигатор глючит, еле добрался. Любчик, ну прости меня, психанул. Телефон завалился под сиденье, как ты и говорила. В дом разрешишь войти или будем тут стоять? А смотри кого я привез… Короче, еду я не пойми где, вижу вдоль обочины женщина еле идет, штормит ее сильно, хлобысь и заваливается в сугроб. Я остановился, думаю, ну блин, не бросать же. Пока твой дом искал, вышел у людей спросить, а она возьми, да и скажи «слушай, я ведь тоже к Любе шла, покажу тебе дорогу». Я сперва удивился и тут до меня дошло, так это же твоя мать, Любчик, прикинь.
Люба хочет что-то сказать, но не может. Она отступает на шаг, смотрит в сторону машины. И тут в ночной морозный воздух врывается вой сирены и с громадной силой утягивает все, что происходило только что в какую-то светящуюся трубу.
«Так точно, отдежурил. Да, Петрович, когда такое было, чтобы без происшествий вечером тридцать первого. На пятьдесят четвертом километре у остановки королла, номер новосибирский, на полной скорости вылетела на обочину. Пассажирку без сознания скорая увезла, но вроде живая. Водитель цел, маленько поломался конечно. Ему повезло, что снега навалило накануне, бочиной в сугроб влетел, хоть не перевернулся, а так бы всмятку и два трупа стопудово. Ну ладно, смену сдал, поехал праздновать, и тебя с наступившим».
На превью фото: Дмитрий Гнатко
Еще почитать
Марианна Яцышина
